Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

Я не литератор. Я не умею писать. Я не задавался целью написать роман. Просто моя жизнь была так богата событиями и впечатлениями, что в некий момент я решил, что их обязательно необходимо сохранить, так как память уже отрешалась их задерживать. Но жизнь оказалась так скоротечной – не успеваешь выслеживать и рассматривать происходящее.

Изменяется темп, изменяются твои собственные оценки. Иногда полностью исчезает смысл того, чему ты еще какое-то время вспять присваивал значение. Но самое печальное, что некие действия этой повести утратили смысл, так как уже нет в живых их участников.

Нет смысла и в самом этом опусе. Мы всю жизнь пребываем в иллюзиях и придаем значение фактам, которые по прошествии времени теряют свою актуальность, а на поверку имеют значение только для нас самих. И может быть, было бы мудрее давать этим событиям стираться из нашей памяти и избавлять других от наших оценок – как остались за кадром некие факты, которым не придаешь значения либо специально их опускаешь.

Но один раз это уже было мною изготовлено и стало достоянием истории. И сейчас не имеет смысла что-то поменять в этой книжке. За этот период времени вышло столько всего, что впору писать продолжение, но на это я уже не отважусь. Оказывается, писать о для себя не просто непризнательное и не очень умное занятие, но к тому же довольно рискованное.

Ты не знаешь, для чего пишешь, и когда делаешь это впервой, то не знаешь, как окончить свое повествование, поэтому что это не выдуманная история, это твоя жизнь. Но в некий момент ты все-же должен окончить – и в итоге фиксируешь этот самый момент, какую-то определенную ситуацию и какое-то состояние. И выходит, что конкретно эту ситуацию, которая для тебя кажется полностью размеренной, ты ставишь под удар.

Но гласить об этом далее нельзя – я могу не тормознуть и начать другую историю. Но похоже, я ее уже начал…

В какой-то момент хоть какого человека посещает идея написать мемуары. Это верный признак приближающейся старости. У каждого из нас она наступает в различное время, и, наверняка, у меня она наступила ранее, чем у других. Все таки главным побуждением взяться за «перо» оказалось желание проанализировать историю группы, в какой мне довелось играть, сравнить ее с тем периодом, который я наблюдаю в течение вот уже 10 лет, и по способности выявить ошибку, что влезла в схему, которая казалась мне безупречной. Но конечно, это мои личные чувства. Я не вел ежедневник, и, наверняка, что-то не будет совпадать с хронологией событий, но я попробую вспомнить, как все происходило, хотя некие вещи уже стерлись из памяти. Я приношу извинения моим друзьям, которые будут появляться тут по ходу повествования, если я что-то некорректно вспомнил либо кого-либо запамятовал.

Я вырос в очень открытой и доброжелательной семье. Моей мамы Ксюши Всеволодовне на данный момент 83 года, и она как и раньше живет со мной. Все эти годы мы с ней почти не расставались и смогли сохранить дружественные дела. Она имела несчастье родиться за год до революции. Это вышло в имении ее дедушки Константина Павловича Арнольди в Курской губернии. (Имение не сохранилось, но сельскохозяйственная школа, основанная моим прадедушкой, до сего времени носит его имя.) Ее мама, моя бабушка Мария Константиновна, познакомилась с дедушкой Всеволодом Рудольфовичем Молькентином в поезде, по дороге из Парижа, где она обучалась в институте. Он был офицером и в 1919 году, верный присяге собственному царю и отечеству, был обязан бросить свою семью и, отступая с Белоснежной армией, оказался в Париже. Бабушка же осталась в Рф с 3-мя детками без крова и средств к существованию. Она преподавала французский язык и через пару лет, не имея способности прокормить малышей, выслала дочь Ксюшу в Рязань к собственной сестре Лизе, а отпрыска Костю – к родственникам супруга в Ленинград. Через некое время Ксюша тоже присоединилась к брату в Ленинграде и поступила в Педагогический институт, а скоро к ним приехала и их мама. О собственном отце они не имели никаких известий. Мать получила диплом педагога французского языка в июне 1941 года и сразу поступила в армию на службу в ПВО. Так они с бабушкой и прожили первую зиму блокады.

Мой отец Яков Яковлевич родился в 1901 году. Он окончил географический факультет Института и всю жизнь проработал океанографом в Институте Арктики и Антарктики, участвуя во всех высокоширотных экспедициях на Северный полюс, включая экспедиции на «Сибирякове» и «Челюскине». Отец не один раз делал предложение моей мамы и настаивал на том, чтоб они с бабушкой эвакуировались совместно с институтом, в каком он работал. Он не так давно овдовел, жил с мамой, и у него была дочь Нонна. В конечном итоге моя мама согласилась, забрала бабушку, и все они совместно уехали в Красноярск, где два года жили в школе, в какой мама работала библиотекарем. В 1944 году, после снятия блокады, они возвратились в Ленинград и с того времени жили в квартире отца на улице Восстания. Мать очень сдружилась с Нонной и, будучи мачехой, относилась к ней, как к младшей сестре. Правда, бабушки меж собой не очень поладили, и Евдокия Ивановна называла Марию Константиновну барыней и «фрёй».

Мой дед Яков Модестович Гаккель был известным авиаконструктором, а после революции – создателем первого русского тепловоза и до конца жизни работал в Институте жд транспорта. Он оставил семью и практически не общался со своими детками, был женат пару раз и погиб в 1945 году. Я застал в живых только его последнюю супругу Надежду Ивановну.

Я появился на свет в 1953 году. К этому времени Евдокия Ивановна погибла. Нонна повзрослела, и у нее произошла размолвка с мамой. Позже Нонна вышла замуж и уехала в Баку. К моменту моего рождения в нашей семье уже было два отпрыска, Алексей и Андрей. Я был самым небольшим и самым возлюбленным. Мой старший брат до сего времени пробует отыграться за мое балованное детство. Наверняка, оно вправду было таким. К этому времени война была уже издавна сзади, и жизнь равномерно заходила в колею. Мой отец стал большим ученым, доктором и получал благопристойную заработную плату, которая позволяла моей мамы не работать. Так что ей, преподавателю по образованию, никогда не пришлось преподавать. У нас вечно кто-то жил, всегда были гости. Летом предки снимали дачу на Карельском перешейке, на которую слетались все родственники.

В 1957 году через свою кузину Иру, живущую в Швейцарии, мама получила из Парижа весть о погибели ее отца Всеволода Рудольфовича, и у нее случился инфаркт. Оказывается, уже издавна, со времени погибели Сталина, отец пробовал выйти с ней на связь и написал несколько зашифрованных писем, которые передал через свою племянницу Хельми, живущую в Таллинне. Он грезил приехать и воссоединиться с семьей. Мама страшилась отвечать, так как боялась за работу супруга и семью и во всех анкетах всегда писала, что ее отец погиб. Бабушка перенесла весть о погибели собственного пропавшего супруга легче, только стала курить. Мама проболела все лето, прикованная к постели, и мы с бабушкой жили на даче без нее.

аквариум, способ, уход, корт

Я отлично помню нашу квартиру, где была масса книжек и древней мебели, а на стенке висел большой пропеллер с дедовского самолета. Наш дом был ведомственный, в нем жили практически все челюскинцы. Было такое чувство, что все они время что-то праздновали. К нам приходили летчики, 1-ые Герои Русского Союза, всегда в форме и с орденами. Полярники в то время были как астронавты и, наверняка, всегда носили форму, чтоб было видно. Мой отец тоже имел звание генерала и тоже носил черную морскую форму, только без погон, но на ней были нашивки до локтей. Чуток позднее, когда я повзрослел и уже знал толк в вещах, я как-то срезал все пуговицы с отцовской шинели и проиграл их в ушки. Но об этом позже.

Всеволод Гаккель: «Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

Анастасия Грицай ВСЕВОЛОД ГАККЕЛЬ «Аквариум как способ ухода за теннисным кортом». Продолжение истории

Отлично, что на группе «Аквариум» история этого человека не завершилась. Быстрее — только началась. Он никогда не был на виду и уж тем паче — на первом плане, но сделал как минимум одно огромное дело для культурной революции в Рф. Всеволод Гаккель открыл 1-ый независящий музыкальный клуб и посодействовал ему просуществовать 5 лет. Этого срока оказалось довольно для того, чтоб у российского музыканта стопроцентно поменялось самосознание, и из бунтаря он перевоплотился в творца. Невзирая на то, что для нашей эры Гаккель человек исключительный — очень приличный, очень мягенький, чувствительный — его пример показателен для ситуации в неформальной жизни Рф 3-х последних десятилетий XX века. Идет речь, в главном, о музыкальной среде Петербурга, но эта подкультура отражает общие тенденции современного мира — частично так как российский рок начинался конкретно тут, частично благодаря самому определению «культурная столица России». Наш диалог вышел глубоко личным. Разговор шел в главном о самом Севе. Но сравнивать Гаккеля только с рок-н-ролльной средой было бы некорректно, как некорректно принимать его как представителя только музыкальной среды. Он, быстрее, некоторый символ неофициальной культуры определенной эры, эры становления — от детского незнания, необразованности, невежества к юношескому любопытству, максимализму, пресыщению и дальше. Ведь наша культурная революция произошла еще позже, и делали ее как раз такие люди. Формально Всеволод Гаккель известен как виолончелист групп «Аквариум», Wine, Vermicelli Orchestra; координатор клуба «TaMtAm»; один из организаторов первых фестивалей Сергея Курехина SKIF; член художественного совета продюсерского центра «Лаборатория звука». Перечень далековато не полон, но даже по этим нескольким фактам видно, что каждый раз Гаккель оказывался в рамках в особенности увлекательного на тот момент времени творческого образования. Он всегда был на собственном месте, при этом ровно до того времени, пока в этом была необходимость. К слову сказать, с «Лабораторией звука» он все еще сотрудничает. В 2000 г. у Всеволода Гаккеля вышла книжка «Аквариум как способ ухода за теннисным кортом», написанная в форме воспоминаний и непременно лично повествующая о том, «как все происходило». Наш разговор можно считать ее продолжением. AeL: Как я знаю, «Аквариум» был тебе некоторым образом жизни. Чем ты заполнил пустое место после того, как ушел из группы? ВГ: К огорчению, к тому моменту, как я из нее ушел, она уже ничего для меня не значила. Решение было принято совсем добровольно и просто. Более того, я жалею о том, что не ушел совсем еще в 1984 г., когда «Аквариум» практически самораспустился. Была некоторая пауза длиной в год после того, как распался тот, традиционный, состав — Боря, Дюша, Миша, Сева (имеются в виду Борис Гребенщиков, Андрей Романов, Миша Файнштейн — прим. ред. ). Но я показал слабость, и меня «засосало» еще на три года.

Читайте также  Щенок немецкой овчарки 1 месяц уход

AeL: В принципе, в твоей книжке эта ситуация описана достаточно тщательно. Правда ли, что ты написал об этом, чтоб избежать новых вопросов о твоих отношениях с «Аквариумом»? ВГ: Вправду, какое-то время я вообщем не гласил об «Аквариуме», но на данный момент мне просто все равно, ведь прошло столько лет. Я навечно ушел из «Аквариума» в ноябре 1988 г. и стал заниматься… ничем. Тогда в первый раз в жизни у меня появились какие-то средства, тогда и же раскрылись границы. Появилась возможность начать исследование запрещенного плода капитализма. Я отправился путешествовать. AeL: Это была 1-ая твоя поездка за предел? ВГ: Нет, я еще с «Аквариумом» ездил в Монреаль выступать на конгрессе «Врачи мира за безъядерный мир». Никакого дела к этому конгрессу мы не имели не считая того, что чуток ранее, в 1987 г., приняли роль в аналогичном столичном концерте. AeL: И все-же «заниматься ничем» после ухода из группы у тебя не вышло? ВГ: Я устроился работать, а точнее — ухаживать за теннисным кортом. Cовершенно иррациональная сфера внедрения, не имевшая никакого дела ко всему тому, чем я занимался ранее. Это был легкий период жизни, когда мне было просто отрадно, и такая работа нисколечко не нагружала и производилась добровольно, без всякого принуждения. В это дело я опустился, углубился и занимаюсь им вот уже 10 лет (сначала на Каменном полуострове, а сейчас в Александровской). AeL: Любовь к порядку? ВГ: Нет. Чтоб осознать, нужно проникнуться духом. Это ни при каких обстоятельствах не работа, а нахождение в некоем нулевом пространстве (назовем его так), позволяющем мне пребывать в состоянии покоя. Возможно, могло произойти и что-то другое, но вышло так. Многие задумываются, что мое роль в «Аквариуме» было самым значимым для меня периодом. Я же придаю равное значение всем шагам моей жизни. Поначалу я служил в армии, позже играл в «Аквариуме», сейчас работаю на теннисных кортах. Последнее для меня еще важнее, ежели мое роль в супергруппе. AeL: Все же, работая на кортах, ты всегда выбирал занятия, имевшие отношение конкретно к музыке, к культурной жизни городка: клуб «TaMtAm», Wine, фестиваль SKIF, Vermicelli Orchestra, «Лаборатория звука»… ВГ: Это было позже, а тогда я находился в состоянии покоя и не желал ничего делать. Но вышло так, что, имея некий опыт поездок за границу, я сообразил, чего не хватает структуре так именуемого российского рока, которую мы пробовали выстроить в течение многих лет. Мы следили, как это происходит там, слушали музыку, но невольно упустили одно звено — музыкант не может гармонически развиваться, если не приобретает достаточного опыта концертных выступлений. «Рок-клуб» какое-то время заполнял определенную нишу, но ни в коей мере не делал функцию повсевременно действующей концертной площадки, которая позволяла бы юным музыкантам часто играть. «TaMtAm», фактически, и затевался как такая площадка. AeL: Почему ты решил без помощи других взяться за это? ВГ: Так как я это увидел и все сообразил. Когда мы приехали в Канаду, то выступали на стадионе перед многомилионной аудиторией, жили в пятизвездочном отеле с бассейном, игрались на одной сцене с легендой нашей молодости. Тогда, впервой, все было замечательно — экстаз, эйфория, Запад, капитализм — все какое-то не такое, каким я для себя представлял. И вдруг в один из вечеров мы случаем заходим в небольшой клубик, где играет совсем заштатная, средней руки группа, и у меня полностью «срывает башню» от того, как это нормально и по-земному. Я увидел, каким может быть реальный рок — без помпы, без суперзвездности, без миллионных тиражей, — просто настоящая музыка, какой она по сути была, есть и будет, так как этот слой никуда не исчезал. У нас же он отсутствовал вообщем. Я был сражен открытием. Приехав через полгода, уже в одиночку, в New-york, я попал в аналогичную ситуацию. Музыка и шоу-бизнес меня тогда, в принципе, не заинтересовывали: я, быстрее, «искал себя». У меня не было туристического любопытства, не было определенных желаний, но, листая газету «Village Voice», я увидел, что раз в день в Нью-Йорке играет неограниченное количество групп, а я, корифей и профи в этой области, не знаю наименования ни какой-то из них. Оказался полным профаном. То, что мы знали, было выхвачено из верхнего слоя шестидесятых–семидесятых годов. Можно представить, какая информация попадала в Россию из-за стального занавеса. А здесь такое обилие. И я все-же пошел на концерт сестер МакГэрригл (KateAnne McGarrigle) в небольшой клуб (кстати, они участвовали в записи последней пластинки Ника Кейва, означает, и я не случаем тогда среагировал на их). И вышло то же самое: меня потрясла эта жива музыка, игравшаяся очень близко, в тесноватом клубе и имевшая умопомрачительный фуррор. И не необходимы никакие концертные залы. Был тогда я и на концерте Питера Гордона (Peter Gordon) в «Knitting Factory», где опять попал в невероятную ситуацию. Это был традиционный нью-йоркский авангард: на крошечной сцене размером три на 5 метров пятнадцать музыкантов посиживают «друг на друге», а я — на малеханькой приступочке прямо перед ними; вокруг несколько столиков и человек 50 народа. Вот эта концепция — жива музыка в тесноватом пространстве — и принудила меня принять окончательное решение. Когда я возвратился сюда, то начал гласить о клубе всем попорядку. Мне отвечали: «Нереально, нереально. Непонятно, с какой стороны подступиться…». Но позже я случаем вышел на Молодежный центр на Васильевском полуострове, где и родилась мысль сделать один концерт. А сделав его, я уже не мог отойти. Это просто черта моего нрава: взявшись за что-то, я не могу кинуть, а должен довести это до какого-то уровня. И тихо включился в еженедельную рутинную работу по восстановлению этого культурного слоя. AeL: И не напрасно. В «TaMtAm» родилась та волна современной некоммерческой музыки, которая как раз на данный момент уже уступает дорогу юным. Говорю это без всякой лести. ВГ: Я не смотрю, но, наверняка, это так. Все-же некоторый импульс мы дали, а это самое принципиальное. AeL: Непременно, необходимо подчеркнуть группу Tequilajazzz, каждый раз поминающую тебя хорошим словом… ВГ:…Markscheider Kunst, «Химеру», чтимую мной больше других… AeL: S.P.O.R.T. ВГ: …и, как не так давно выяснилось, даже «Сплин»… AeL: А Дэвид Бирн (David Byrne) тоже выступал в «TaMtAm»? ВГ: Нет, у нас его концерта не было. Был один концерт в «CD-клубе», когда Петя Трощенков уболтал Бирна с ними поиграть. В «TaMtAm» же он приезжал пару раз, но исключительно в качестве гостя. А в один прекрасный момент была вечеринка по случаю масленицы, на которой он находился. Мы посидели, поели обильно, пообщались в процессе застолья, а позже игрались Markscheider Kunst, Wine и кто-то еще. Но не Бирн. Но наш форменный пиджак ему подарили, и, молвят, он его носит. AeL: Мысль продюсерского центра «Лаборатория звука» — привезти Дэвида Бирна в Санкт-Петербург — как-то связана с этой историей? ВГ: Вообще-то, нет. Просто в свое время мы встречались с Питером Гэбриэлом (Peter Gabriel), Дэвидом Бирном, Брайаном Ино (Brian Eno) и другими, чьи имена для всех нас до какого-то момента были нарицательными. И нам всегда хотелось, чтоб они или посетили Россию, или посодействовали нам выйти еще на каких-нибудь увлекательных людей. Они же все антропологи, специализирующиеся исследованием умирающих культур. World music — это ведь их сфера. Еще во времена первых фестивалей SKIF мы собирались пригласить и Бирна, и Гэбриэла. На данный момент опять, уже в «Лаборатории звука», идут те же дискуссии. Но я знаю, что за концерт Бирну необходимо было заплатить 25 000. Для нас это пока много. Я уверен, что он согласился бы выступить в Рф даже за наименьшую сумму и в маленьком зале при условии, что эти концерты пройдут в рамках евро тура еще одного альбома. На теоретическом уровне мы планируем предложить ему выступить в Петербурге, но вероятнее всего финансовая ситуация не дозволит. Этот концерт тоже окажется убыточным. AeL: Как концерт Tindersticks? ВГ: Да. Тогда я нанес компании убыток в размере 12 000. У меня была уверенность, что есть люди любознательные, готовые пойти не только лишь на концерт группы, которую отлично знают. AeL: Такие коммерческие беды не останавливают? ВГ: Я много лет пробовал что-то делать в этой области и всегда находился кое-где на грани выживания. На данный момент же нашелся метод делать концерты более либо наименее цивилизованно. Уже были Дэвид Томас (David Thomas), традиционная индийская музыка, Джаван Гаспарян, Tindersticks, Les Hurlements d’Leo. Сейчас в планах увлекательный французский театр de la Mezzanine — в конце сентября. Позже — Марк Алмонд (Mark Almond), хотя он был уже у нас два раза. Все же, на данный момент нужно организовать несколько увлекательных коммерческих концертов, которые бы дали нам задел на наименее удачные с денежной точки зрения идеи. Потому будет Марк Алмонд. Может быть, Питер Хэммилл (Peter Hammill), The Exploited — с подачи Игоря Тонких (столичная компания FeeLee). AeL: А приглашать Ника Кейва (Nick Cave) он больше не желает? ВГ: Это нереально. Мы желали сделать концерт еще весной 2001 г., но сумма гонорара превосходит все наши способности. Речь шла о 30 000 за один концерт. Мы были обязаны отрешиться, как отказались от Red Snapper в Петербурге. AeL: А еще от кого приходилось отрешаться? ВГ: Совершенно не так давно не смогли принять индийский ансамбль «Махараджи», а жалко. Это необыкновенно достойные внимания индийские цыгане. Мы получили это предложение уже после того, как дали согласие французскому театру, а скооперировать их навряд ли смогли бы. Да, еще есть мысль пригласить Цэсарию Эвору (Cesaria Evora) и King Crimson. AeL: Очень разношерстная компания… ВГ: Кто-то возникает у нас через Артемия Троицкого либо столичный культурный центр «Дом», кто-то конкретно через Ника Хоббса либо Антею Ино (супруга Брайана Ино — прим. создателя). AeL: Ты произнес «интересные коммерческие концерты». Эти два понятия стали наконец совместимы и в Рф? ВГ: Пока этого не вышло совсем; еще не очень отлично отработан механизм организации концертов, и почаще все идет не потому что было запланировано. AeL: И все таки такие концерты проходят. Можно ли надежды, что года через два-три в Петербурге появляется обычная культурная среда, естественным образом подпитываемая увлекательной музыкой с Запада? ВГ: Я думаю, да. Такое уже было перед самым кризисом 1998 г. — стало может быть двигаться в различных направлениях: маленькие клубы, средний слой и концерты в спортивно-концертных комплексах. Те же FeeLee открыли тогда филиал в Петербурге. Позже все это умерло, а сейчас, похоже, ворачивается. Стинги, нопфлеры и rammstein-ы — махровые, матерые, монстровые, шоубизнесовые — уже приезжают; появится и другой пласт. «Лаборатория звука» полностью может занять среднюю нишу, обычно, не интересующую больших воротил шоу-бизнеса, предпочитающих беспроигрышные, испытанные варианты. А мы желаем заниматься, сначала, увлекательной, другой, этнической, авангардной музыкой. Главное, чтоб в «Лаборатории звука» не было неиндивидуальной поп-музыки. AeL: Меломаны твоего возраста нередко молвят, что ничего увлекательного в музыке, тем паче — в роке, уже нет, что все кончилось, все впитал шоу-бизнес, уничтоживший кандидатуру. И они внемлют Led Zeppellin, King Crimson и подобные им команды. ВГ: К огорчению, так считают и многие музыканты. Любопытство этих людей тормознуло на определенном уровне. К тридцати–тридцати 5 годам вкус у их сформировался, а с течением времени появилось и чувство, что все завершилось и больше ничего не будет. Но это заблуждение: было много музыки и до 70-х, и до культурной революции 1968 г., и в период развития шоу-бизнеса. Он, естественно, почти все впитал и раскопал несколько «жил» в роке, которые сейчас звучат выхолощенно. Это нереально слушать, так как не считая матерости самих музыкантов — сверкающих инструменталистов — в нем ничего нет. Может, у их даже есть какие-то идеи, но в настолько узеньком диапазоне, что команды все равно соединяются в единый поток. И не случаем интересующиеся люди моего возраста обратились к сфере этнической музыки. Она безбрежна. Но в Рф, естественно, об этом не знают, точнее, знает кучка любителей (благодаря, как ни удивительно, и пиратским компаниям). Не считая того, существует много неизданного материала. Другими словами — есть еще что слушать! Как это ни обидно, Наша родина оказалась оторвана от общемировой культуры и в те годы, и на данный момент. Мы утратили этнические корешки, получив взамен так именуемую «народную» музыку, которая напрашивалась нам в течение пятидесяти–семидесяти лет. Но она не шла изнутри и не удовлетворяла внутреннюю потребность людей «питаться» от корней собственной своей культуры. Естественно, нельзя обобщать — мы многого не знаем. Но даже то насильное «насаждение» во времена застоя очень показательно. Нескончаемые хоры Пятницкого по телевизору… Там, наверняка, тоже было много увлекательного, но не было той народной музыки, которую люди внемлют на данный момент как world music. AeL: Так сложилось, что по роду собственных занятий — будь то работа с клубом «TaMtAm», SKIF-ом либо «Лабораторией звука» — ты всегда был должен находить что-то новое и увлекательное. Но не считая необходимости есть, наверняка, и некоторая внутренняя потребность в поиске, не правда ли? ВГ: Чуть раньше это была моя личная воля, сейчас же «найти, поведать, привезти» заходит в круг моих обязательств. AeL: Но тебя это, по-моему, не удручает? ВГ: Нисколечко. Хотя, ворачиваясь к теме теннисного корта, находиться на свежайшем воздухе и работать там — это «чистка мозгов», после которой пропадают какие бы то ни было желания и не охото вообщем ничего. AeL: Вообщем ничего? ВГ: По сути охото 1-го — немножечко привести себя в порядок. В последние лет 10 я начал утрачивать себя самого. К моменту появления «TaMtAm» я пребывал в безупречном расположении духа: знал, что желаю делать, и был уверен в каждом собственном действии. Не было ни колебаний, ни колебаний, только неописуемая легкость. Мне было просто разговаривать с огромным количеством людей и таким макаром ввязывать их в свою орбиту. Тогда люди охотно шли за мной, и это был важнейший момент, который мне отлично знаком, но на данный момент я чувствую, что утратил его. Не на уровне личных дискуссий. Но, скажем, легкости «по жизни», которая бы помогала делать дела, на данный момент меньше. Я немножечко «засорился», немножечко натужился. AeL: Не являются ли твои дела с Vermicelli Orchestra иллюстрацией к этому состоянию? Ты то играешь с ними, то не играешь… ВГ: Непременно. Хотя по сути у меня не должно было быть ни 1-го конфликта. Я самый неконфликтный человек. AeL: Может быть, это происходит от лишней требовательности к для себя? ВГ: Если б я был требователен к для себя, то стал бы блестящим музыкантом. Я бы отлично обладал, по последней мере, тем инвентарем, которым какое-то время занимался. Но я не дотянул. Но все это компенсировалось конкретно тем, что я был очень легок в разговоре. Чего только не было в этой квартире (беседа с Севой проходила в его старенькой квартире на улице Восстания — прим. создателя), мы тут практически жили. Я посиживал в собственной комнате со старенькым дружком Борей, и не было никакого намека на сбой. Я и представить для себя не мог, что нас начнет разносить, разбрасывать. Прошло семнадцать лет с того времени, как я начал уделять свое внимание на то, что я немножко другой. И в некий момент мне захотелось совершать совершенно другие поступки. Сбой произошел чисто механический: формально все могло оказаться таким же, но такового результата не давало. Многие считают, что «Аквариум» в то время переживал фазу взлета, но это заблуждение: взлет был чисто наружным, связанным с перестройкой и сопутствующими наружными факторами. AeL: Появились обычные площадки, обычные условия… ВГ: Нет, это ранее было все нормально. Оказывается, предыдущий период времени был более сбалансирован. AeL: Ты был музыкантом «Аквариума», виолончелистом Wine, Vermicelli Orchestra, координатором «TaMtAm», на теннисном корте ты тоже кем-то работаешь. Кто ты по сути? ВГ: Я помню, что знал это, но на данный момент вопрос заводит меня в тупик. AeL: Но ты не музыкант? ВГ: Не музыкант. Меня лицезрели, замечали, мне нравилось быть на сцене. Да нет, я музыкант, так как очень отлично чувствую музыку, и не непременно ее играть самому, как в «Аквариуме» либо в Vermicelli Orchestra. Когда я играю, я очень отлично себя чувствую, но когда не играю, то чувствую себя еще лучше. А ухаживая за кортами, являюсь или смотрителем, или «водолеем». AeL: Но в свободное от основной работы время ты привозишь в Петербург достойные внимания группы? ВГ: У меня всегда свободное. Я свободен.

Читайте также  Скребок для аквариума своими руками

Вы можете стать первым, кто оставит комментарий!

— Комментарий можно бросить без регистрации, для этого довольно заполнить одно непременное поле Текст комментария. Анонимные комменты проходят модерацию и до момента одобрения видны исключительно в браузере создателя

— Комменты зарегистрированных юзеров публикуются сходу после сотворения

Всеволод Гаккель. “Аквариум как способ ухода за теннисным кортом”

История российского рока еще пока не отыскала настоящего отображения в литературе. Книжек, повествующих о становлении корифеев российскей рок-сцены, выпущено ничтожно не много. Ну и на воспоминания музыкантов рассчитывать не приходится – те, что продолжают веселить публику новыми песнями, находятся в неизменном движении и у их тривиально нет ни времени, ни желания погружаться в мемуары, ну а с тех, кто уже ушел, и спроса никакого быть не может.

Все же, отдельные активные деятели эры расцвета российской рок-музыки все таки посчитали нужным поделиться с интересующимися своими мемуарами. Можно сколько угодно рассуждать о мотивах, побудивших музыкантов взяться за перо, да только есть ли в этом смысл? С другой стороны, практика указывает, что в воспоминаниях люди стараются выплеснуть потаенную обиду, которая все никак не отпускает и мешает человеку жить настоящей жизнью.

Главной российскей группой начала 80-х было принято именовать «Аквариум». За всю историю коллектива в нем переиграло неограниченное количество музыкантов, но золотым составом до сего времени считается тот, который просуществовал до 90-го года. Всеволод Гаккель, написавший самую объемную на сегодня книжку об истории «Аквариума», играл в группе на виолончели с середины 70-х годов и прямо до ее роспуска в конце 80-х. Сейчас он изредка выходит на сцену, но фанаты до сего времени помнят и не преуменьшают его вклад в развитие коллектива.

Из книжки «Аквариум как способ ухода за теннисным кортом» вправду можно выяснить много увлекательного. И не только лишь об известной группе. Сева достаточно ярко обрисовывает Петербург периода его юношества и очень ненавязчиво ведает об истории собственной семьи. Можно сказать, подкупает читателя. Стиль повествования не напрягает, если вдруг появляется необходимость перечитать страничку поновой, так это не оттого, что не удалось поймать смысл, а ради пробы опять пережить эмоции, вызванные словами создателя.

История группы, как такая подается тоже ненавязчиво. Гаккелю удается до последних страничек скрыть свою обиду на Гребенщикова за то, что в новеньком «Аквариуме» не нашлось места старенькым музыкантам, хотя отдельные ноты недовольства проскальзывают в протяжении всего повествования. Сева с упоением ведает о собственном знакомстве с БГ, ранешном периоде жизни творческого коллектива и как-то скомканно о завершающем шаге существования золотого состава. Достаточно большая часть мемуаров посвящена «американскому периоду» «Аквариума», а именно, работе на проф коммерческой студии.

Нашлось в книжке и место для мемуаров о превосходном джазовом музыканте Сергее Курехине. Отлично воссоздана картина межличностных отношений участников «Аквариума» и околомузыкальной ленинградской тусовки. В общем, воспоминания Гаккеля приоткрывают многие завесы с загадок и дают общие представления о том, кто есть кто в русском роке. Не считая того, в эпилоге Сева в подробностях ведает о судьбе и жизнедеятельности первого российского независящего рок-клуба «Там-Там», учредителем которого он являлся.

Гаккель Всеволод. Аквариум как способ ухода за теннисным кортом скачать книгу бесплатно

«Аквариум как способ…» – не только лишь 1-ый писательский опыт Гаккеля, да и 1-ый взор на историю группы изнутри. Книжка повествует о счастливых рок-н-ролльных 70–80-х, уводит читателя за кулисы концертной жизни музыкантов. Она представляет энтузиазм не только лишь для поклонников «Аквариума», также для всех тех, кто интересуется историей русской рок-музыки.

аквариум, способ, уход, корт

…на всех 365 страничках тщательно изложена Большая Обида Гаккеля, под знаком которой, если веровать этим записям, прошла вся жизнь Гаккеля с момента его физического ухода из «Аквариума». Обида не столько за то, что Гребенщиков употребляет заглавие «Аквариум» для группы, в какой никого, не считая него самого, из старенького состава нет. Быстрее за недопонимание и, как кажется Гаккелю, нежелание осознавать. Вот поэтому книжка предназначена, может быть неосознанно, БГ – чтоб разъяснить тому свои мысли и свою оценку происходящего.

Читайте также  До каких размеров вырастает рыбка петушок

Все это было бы полностью неинтересно стороннему читателю, но кроме выяснений отношений с собой и бывшими друзьями в книжке очень занятно и заного изложена история не только лишь «Аквариума», да и всей музыкальной тусовки 70-х – 80-х, также того периода, который не много отражен в литературе – 90-х.

Биография «Аквариума» издавна стала мифом, при этом есть канонические тексты и апокрифы. БГ с его любовью к туманным формулировкам и манере гласить так, что никто никогда не знает, шутит он либо серьезно, много этому мифотворчеству поспособствовал. Книжка Гаккеля, невзирая на то, что написана от лица участника событий, – это взор человека практически со стороны.

Судя по его словам, он никогда не был вполне включен в эту тусовку, многого в ней не осознавал и не воспринимал, что и послужило в конечном итоге предпосылкой ухода. Хотя, естественно, приходится только веровать ему на слово, отдавая для себя отчет в тривиальной необъективности создателя.

Естественно, можно усмехаться, смотря на обиду Гаккеля на Гребенщикова, беря во внимание, что 1-ый ухаживает за теннисным кортом под Питером, а 2-ой записывает альбомы и дает концерты. Но осознать, кто там был прав, кто повинет, все равно нереально. Так что лучше при чтении книжки просто оценить снова масштаб личности Гребенщикова, былую дружбу с которым люди не могут запамятовать десятилетиями. И погрузиться в увлекательную и толково описанную атмосферу питерских тусовок русского периода.

НАСТРОЙКИ.

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

В какой-то момент человека посещает идея написать мемуары. Это верный признак приближающейся старости. У каждого из нас она наступает в различное время и, наверняка, у меня она наступила ранее других. Всё же главным побуждением взяться за «перо», оказалось желание проанализировать историю группы, в какой мне довелось играть, сравнить её с тем периодом, который я наблюдаю в течение вот уже 10 лет и, по способности, выявить ошибку, что влезла в схему, которая, как мне казалось, была безупречной. Но, конечно, это мои личные чувства. Я не вел ежедневник и, наверняка, что-то не будет совпадать с хронологией событий, но, я попробую вспомнить, как все происходило, хотя некие вещи уже истерлись из памяти. Я приношу извинения моим друзьям, которые будут появляться по ходу этого повествования, если я что-то некорректно вспомнил либо кого-либо запамятовал.

Я вырос в очень открытой и доброжелательной семье. Моей мамы Ксюши Всеволодовне на данный момент 83 года, и она как и раньше живет со мной. Все эти годы мы с ней практически не расставались и смогли сохранить равные дружественные дела. Она имела несчастье родиться за год до революции. Это вышло в имении её дедушки Константина Павловича Арнольди в Курской губернии. (Имение не сохранилось, но сельскохозяйственная школа, основанная моим прадедушкой, до сего времени носит его имя). Её мама, моя бабушка Мария Константиновна, познакомилась с дедушкой Всеволодом Рудольфовичем Молькентином в поезде, по дороге из Парижа, где она обучалась в институте. Он был офицером и в 1919 году, верный присяге собственному царю и отечеству, был обязан бросить свою семью и, отступая с Белоснежной Армией, оказался в Париже. Бабушка осталась с 3-мя детками без крова и средств к существованию. Она преподавала французский язык и через пару лет, не имея способности прокормить малышей, выслала Ксюшу в Рязань к собственной сестре Лизе, а отпрыска Костю к родственникам супруга в Ленинград. Через некое время Ксюша тоже поехала к брату в Ленинград и поступила в Педагогический институт, а скоро к ним приехала и их мама. О собственном отце они не имели никаких известий. Мать окончила институт педагогом французского языка в июне 1941 года и поступила в армию на службу в ПВО. Так они с бабушкой и прожили первую зиму блокады.

Мой отец Яков Яковлевич родился в 1901 году. Он окончил Географический факультет Института и всю жизнь проработал океанографом в Институте Арктики и Антарктики, участвуя во всех высокоширотных экспедициях на Северный полюс, включая экспедиции на Сибирякове и Челюскине. Он не один раз делал предложение моей мамы и настаивал на том, чтоб они эвакуировались совместно с институтом, в каком он работал. Он не так давно овдовел, жил с мамой, и у него была дочь Нонна. В конечном итоге мама согласилась, забрала бабушку, и все они уехали в Красноярск, где три года жили в школе, в какой мама работала библиотекарем. В 1944 году, после снятия блокады, они возвратились в Ленинград и с того времени жили в квартире отца на улице Восстания. Мать очень сдружилась с Нонной и, будучи мачехой, относилась к ней, как к младшей сестре. Бабушки не очень поладили, и Евдокия Ивановна называла Марию Константиновну барыней и «фрёй».

Мой дед Яков Модестович Гаккель был известным авиаконструктором, а после революции – создателем первого Русского тепловоза и до конца жизни работал в Институте Жд Транспорта. Он оставил свою семью и практически не общался со своими детками, был женат пару раз и погиб в 1945 году. Я застал в живых только его последнюю супругу Надежду Ивановну.

аквариум, способ, уход, корт

Всеволод Гаккель/Аквариум, как способ ухода за теннисным кортом. Аудиокнига.

Я появился на свет в 1953 году. К этому времени Евдокия Ивановна погибла. Нонна повзрослела, и у неё произошла размолвка с мамой. Позже она вышла замуж и уехала в Баку. У меня уже были два брата, Алексей и Андрей. Я был самым небольшим и самым возлюбленным. Мой старший брат до сего времени пробует отыграться за моё балованное детство. Наверняка, оно вправду было таким. К этому времени война была уже издавна сзади, и жизнь равномерно заходила в колею. Мой отец стал большим ученым, доктором, и получал благопристойную заработную плату, которая позволяла моей мамы не работать. Так ей, преподавателю по образованию, никогда не пришлось преподавать. У нас вечно кто-то жил, всегда были гости. Летом предки снимали дачу на Карельском перешейке, на которую слетались все родственники.

В 1957 году через свою кузину Иру, живущую в Швейцарии, мама получила весть о погибели её отца Всеволода Рудольфовича в Париже и у неё случился инфаркт. Оказывается уже издавна, со времени погибели Сталина, он пробовал выйти на связь, и написал несколько зашифрованных писем, которые передал через свою племянницу Хельми, живущую в Таллинне. Он грезил приехать и воссоединиться с семьей. Мама страшилась отвечать, так как боялась за работу супруга и семью и во всех анкетах всегда писала, что её отец погиб. Бабушка перенесла это весть легче, только стала курить. Мама проболела все лето, прикованная к постели, и мы с бабушкой жили на даче без неё.

Всеволод Гаккель/Аквариум, как способ ухода за теннисным кортом. Аудиокнига.

Я отлично помню нашу квартиру, где была масса книжек и древней мебели, а на стенке висел большой пропеллер с дедовского самолета. Наш дом был ведомственный, в нём жили практически все челюскинцы. Было такое чувство, что все они время что-то праздновали. К нам приходили летчики, 1-ые герои Русского Союза, они всегда прогуливались по форме и с орденами. Полярники в то время были, как астронавты, и наверняка всегда носили форму, чтоб было видно. Мой отец тоже имел звание генерала, и тоже носил черную морскую форму, только без погон, но на ней были нашивки до локтей. Чуток попозже, когда я повзрослел и уже знал толк в вещах, я как-то срезал все пуговицы с отцовской шинели и проиграл их в ушки. Но об этом позже.

Мать считала, что я хорошо пел. Когда приходили гости, как я уже гласил, они приходили всегда, меня заставляли петь, но я очень этого смущался и забирался под рояль либо скрывался за дверь. Я горланил какие-то идиотические песни из числа тех, что звучали по радио, типа:

Если б мужчины всей Земли Хором бы песню одну бы завели Вот было б здорово Вот это был бы гром Давайте, мужчины, хором запоем…

Наверняка, это было умилительно и трогательно, ведь я вправду механически заучивал всякую чушь, но такие общественные выступления у меня всегда вызывали протест. Однажды пришла какая-то тетя и произнесла, что заберет меня в хоровую Капеллу. Я закатил истерику, произнес, что никуда не пойду, вцепился мамы в юбку и тем был спасён. Тётечки появлялись не сами, это всегда была инициатива мамы. И в этих ситуациях я практически не помню отца. Он вообщем работал утром до ночи либо уезжал в экспедицию. К огорчению, он погиб ранее, чем я сумел уяснить о нём чего-нибудть осмысленное. У нас была машина «Победа» и мы с ним время от времени ездили кататься. Когда же мы приобрели участок в Белоострове и выстроили времянку, то в главном ездили только туда.

Когда я обучался в первом классе, со мной случился казус. Первого мая мы приехали на дачу. Поселок только строился и всюду было много народу. Я повстречался со своим дружком Юркой Максутовым, и мы полезли в соседский дом изучить новое место. Соседи только построили сруб, ещё без крыши, и меж бревнами свисала пакля. Мы стали отрывать пучки и поджигать их. Я поджог пучок пакли, и она одномоментно вспыхнула у меня в руках. Я подсознательно одернул руку, и огнь прыгнул прямо на стену. Одномоментно пламенем был окутан весь дом. По счастью, бревна были сырые, а вокруг было много воды и талого снега. Сходу сбежались люди со всех боков, и всё удалось затушить без помощи пожарных. Я удрал в лес на весь денек, опасаясь возвратиться домой. Но, когда всё-таки отважился, то меня никто не наказал, а я только получил прозвище поджигателя. Соседи не предъявили никаких претензий, обшили сруб вагонкой